Варвара проснулась с комом в горле и тоской в груди. Утро началось не с недосыпа или дождя за окном — сегодня был день рождения её матери. Мысли кружились вихрем: то она вспоминала об этом, то яростно гнала их прочь, хватаясь за уборку или приготовления к встрече с подругой. Взять трубку она не решалась — то из-за разницы во времени, то боясь разбудить мать. Но правда была проще: она боялась этого звонка.
Они молчали почти год. 365 дней пустоты, прерываемой лишь скупыми вестями от брата. Варя скучала. И всё же… в этой тишине было что-то спасительное, почти лекарственное. Она привыкла к хрупкому миру внутри себя и знала — один разговор может снова всё разрушить.
Стоя перед зеркалом, она осторожно подводила глаза, ловя в отражении собственный испуганный взгляд.
— Ну что, Варя, — прошептала она, — всё равно придётся.
Брат был в Финляндии, уехал с девушкой на дачу — длинные выходные, День Победы. Поздравил мать заранее, а про сестру забыл. Надежда, что он позвонит из пансионата и передаст трубку, растаяла.
Отношения с матерью всегда были полны шипов. Та была холодной, резкой, безжалостной в словах. Детский психолог по профессии, она воспитывала дочь как эксперимент — по учебникам, без тепла. Это было похоже на военные учения: план, дисциплина, никаких поблажек. Обычной материнской любви не было и в помине.
Варя помнила, как в шесть лет плакала на морозе:
— Мам, мне холодно…
— Представь, что ты — печка, и беги быстрее, — отрезала мать.
В подростковом возрасте стало хуже: вечные сравнения с «детьми коллег», упрёки, требования быть совершенством. Учёба, французский, музыка, спорт — всё сразу. Никакой нежности. Только контроль. Даже успехи встречались с ледяным «ну конечно», будто это её обязанность. Когда Варя впервые осталась ночевать у парня, услышала:
— Теперь ты испорчена.
С братом мать была добрее. Он исчезал на сутки, а её за опоздание на час могли неделю пилить. Отец уехал в Чехию после развода, бабушка перебралась к Варе в Литву, а мать, оставшись одна, внезапно объявилась в Петербурге. Без денег, с советским дипломом и тоннами обид. Вскоре укатила к очередному поклоннику в Киев, разругавшись с бабушкой из-за «разваленной семьи».
Мужчины к ней липли. Красота, ум, стальная воля. Но никто не задерживался надолго — ни кавалеры, ни подруги. Только Варя оставалась на связи, как привязанная. Хотя всё чаще чувствовала, как эти узы тянут её на дно.
Когда она сама развелась и собралась в Чехию, мать бросила:
— Ты предала детей. Ты не мать.
С тех пор они общались редко. Иногда мать присыла письма: витиеватые, полные раскаяния и ностальгии. В них было что-то настоящее, будто на бумаге она могла быть той, кем не умела — в жизни. Варя читала и верила: «Может, в этот раз всё иначе…»
Но цикл повторялся. Письмо — звонок — колкость — обида — тишина.
Когда мать заболела — Паркинсон, переломы — брат устроил её в пансион. Комната, сиделки, забота. Но даже там мать не менялась: вечно недовольная, едкая. На 85-летие собралась вся родня — дети, внуки. Варя не видела мать пять лет, только по видеосвязи. И вот, встретившись, услышала:
— У тебя красивый лак. Часто красишься?
Это был весь их разговор. Всё, на что мать способна в тот день.
Прошёл год. Они говорили дважды. Теперь мать не брала трубку — то ли не слышала, то ли не хотела. От брата приходили обрывки новостей, но ясности не было.
В Праге сгущались сумерки. В России — утро. Варя снова набрала номер. Раз. Два. Пансионат. Регистратура. Без ответа. В душе смешались вина и облегчение. Она написала заведующей:
«Передайте, пожалуйста, маме поздравления. Простите, что не дозвонилась».
Варя опустилась на диван и уставилась в окно. Завтра ей — шестьдесят. И только сейчас она поняла: есть войны, которые не выиграть. Всё, что остаётся — верить, что где-то в глубине мать знала: дочь её любила. Несмотря ни на что.
