Голубые письма из прошлого
Когда Дмитрий обнаружил письмо в почтовом ящике, он сразу понял — это не квитанция, не уведомление из налоговой и уж точно не спам. Конверт был тяжёлый, матово-голубой, с потёртыми уголками и лёгким запахом старых страниц. Бумага напоминала выцветшую обложку дневника, забытого на антресолях. На обороте — лишь две загадочные буквы: «Л.К.». Почерк ровный, с лёгким наклоном, будто писал человек, знающий цену каждому слову.
Он не торопился открывать. Поднялся в квартиру, положил конверт на старый дубовый стол, сел, потом снова встал. Вскипятил воду в закопчённом чайнике, тщательно вымыл фарфоровую кружку, вытер её до блеска. В голове пульсировала одна мысль: «Кому сейчас взбредёт в голову писать письма?» Тем более — ему. И тем более — в таких конвертах.
Когда он развернул листок, сложенный вдвое, воздух в комнате словно загустел. Бумага была тонкой, чуть пожелтевшей, с едва уловимым ароматом чернил и чего-то давно забытого — как отголосок чужого детства. Текст был краток, но в этих строчках заключалось больше, чем в тысяче слов:
*«Дмитрий. Мне приснился тот день на перроне. Ты — с чемоданом, я — с билетом. Я тогда не уехала. Не смогла. Но ты уже ушёл. Всё это осталось. Всё — голубым. Если ты читаешь это, значит, меня больше нет. А письма — мои остались. В доме у старой мельницы. Они — твои. Л.К.»*
Он перечитал раз, потом ещё. Сидел молча, потом зашагал по комнате, будто отмеряя шагами прошедшие годы. В груди клубилось что-то не похожее на страх — скорее на внезапную боль, о которой он давно забыл, как забывают звук родного голоса. Это была Лиза. Его Лиза. Та, что читала Ахматову вслух, закутавшись в бабушкин плед, и смеялась так, что дрожали стекла. Та, чьи волосы пахли полынью и яблоками. Он помнил её — до последней веснушки.
Пятнадцать лет назад каждое лето они проводили вместе. Лиза жила в старом доме на окраине деревни Берёзовка, у заброшенной мельницы. У неё был кот — огромный рыжий Бегемот, который спал у неё на коленях, как царственный страж. Они катались на велосипедах до самого заката, пили чай с мёдом и болтали о чём-то неважном, что вдруг становилось самым главным. Она понимала его даже без слов. А он любил каждое её молчание.
Он помнил тот день на вокзале в Твери. Был уже вечер, листья шуршали под ногами, Лиза стояла в потрёпанном коричневом плаще. Он произнёс: «Ты уезжаешь», — и она кивнула. Губы дрогнули, но голос пропал. Он развернулся и ушёл. И тогда внутри всё стало голубым. Теперь он знал, почему.
Дом стоял на том же месте, только стены потемнели от времени, а крыльцо едва держалось. Но дверь открылась без скрипа. Ключ — под кирпичом у сирени. И это было словно удар — будто годы не тронули это место специально для него. Внутри пахло сушёной мятой, старыми газетами и… её духами. Воздух будто помнил его.
На стене висела карта мира, утыканная булавками. Возле каждой — записка. «Ты был здесь». Или просто: «Ждала». В шкафу, за стопкой потрёпанных книг, он нашёл коробку. В ней — десятки писем. Все — на голубой бумаге. Голубыми чернилами. С голубыми полями. Будто их писали в сумерках, между надеждой и отчаянием.
Он опустился на пол. Стал читать. Глотать слова, которые теперь звучали только в его голове. *«Дмитрий. Сегодня вспоминала, как ты чихал от тополиного пуха.» — «Дмитрий, опять приснился. Проснулась с мокрыми щеками.» — «Дмитрий, ненавижу тебя за то, что ушёл. Но всё равно люблю.»* Одно письмо было порвано и заклеено. Внизу — «Прости».
Он остался в доме до утра. Свеча догорала, а он слушал, как скрипят половицы. На рассвете вышел на крыльцо с коробкой в руках. Река текла тихо, будто и не замечала, как много лет прошло. Он не знал, зачем Лиза хранила эти письма. Может — верила, что он вернётся. Он вернулся.
Через день он увёз письма с собой в Петербург. Всю дорогу в электричке держал коробку на коленях, боясь потерять. Вечером заварил чай, разложил письма на столе. Купил альбом — голубой, под кожей, как те, что дарили на выпускной. Вставил письма в прозрачные страницы. Одно за другим. Подписал: «Л.К. — 2003–2008».
А потом, впервые за долгие годы, написал стихи. От руки. Голубыми чернилами. В них не было громких слов — только тишина. И правда.
Он вложил листок в конверт. Написал адрес, которого больше не существовало. Отправил. Просто так. Чтобы поставить точку. Или начать сначала.
Иногда письма приходят слишком поздно. Но иногда — именно тогда, когда должны. Даже если ответить уже некому.
