**Один день, разрывающий сердце**
На автобусной остановке возле старого рынка, где ветер гонял по асфальту обертки и пыль, стояла женщина, пряча сигарету в ладони. В другой руке — потертая сумка, оттягивающая плечо, будто в ней не вещи, а все ее сорок девять лет. Она не смотрела на дорогу, будто ждала не автобус, а хоть малейший повод остановиться, перевести дух.
Ее звали Светлана Петровна. Со стороны она казалась крепкой: высокие скулы, волосы, собранные в небрежный пучок, взгляд — ясный, но с той самой тенью, которая остается после слишком долгого одиночества. Внутри же она была опустошена. Не сломлена, нет — просто измотана днями, похожими друг на друга, как близнецы, разговорами, в которых «нормально» заменяло и радость, и боль.
Утро началось со скрипа двери — сын, Дмитрий, уходил в институт. Буркнул «пока» и исчез, даже не заглянув в комнату. Она лежала, разглядывая трещину на потолке, будто искала в ней ответ на вопрос: «Зачем?» Потом встала, выпила кофе у окна, глядя на серые дворы, надела пальто и вышла. Все как всегда.
Сегодня нужно было в центр — подать документы в налоговую, потом к неврологу, а если успеет, купить Диме новые ботинки. Она шла по скользкому тротуару, прижимая сумку к боку, будто в ней было что-то драгоценное. По дороге купила два пирожка с картошкой. Один съела, второй оставила на скамейке у метро — для старика, который обычно сидел тут. Но его не было. Пирожок остался лежать. Мало ли кому пригодится…
В больнице была очередь. Бабушки обсуждали цены на лекарства, пенсии и почему врачи стали такими равнодушными. Светлана Петровна сидела в углу, листая телефон. Новости пестрили катастрофами, скандалами, чужими счастливыми лицами. Она выключила экран. Не потому что устала — просто стало невыносимо пусто.
Врач говорил что-то про «вегетососудистую дистонию» и «необходимость меньше нервничать». Она кивала, но слова пролетали мимо, как снег за окном. А внутри кричала: где взять этот покой? Где хотя бы час, когда можно просто быть, а не держаться?
На улице подул ветер. Она купила кофе в стаканчике, сжала его, будто в нем было хоть немного тепла, и села на скамейку в сквере. Рядом присел мужчина — лет пятидесяти, в потрепанной куртке, с морщинами у глаз.
— Холодно, — сказал он, не глядя на нее. — А идти некуда.
Она кивнула. Будто он прочитал ее мысли.
Они говорили. О том, как дорожает хлеб. О том, что зима в этом году кажется длиннее. Он рассказал, что работает слесарем, что жена ушла к другой и оставила письма — он их так и не открыл. Она упомянула, что работает в архиве, что мать иногда путает ее с сестрой, давно умершей. Говорили тихо, без надрыва, будто боль была просто частью жизни.
Потом он встал.
— Не обидишься, если запомню?
— Не обижусь, — ответила она. — Только не перепутай.
Он усмехнулся.
— Не перепутаю. Иногда просто нужно знать, что кто-то еще дышит. Не в телефоне. Не в газетах. А вот, рядом.
Он ушел. Она осталась, глядя ему вслед.
Вечером, когда Дима вернулся, она разогрела суп. Он ел молча, уткнувшись в экран, но вдруг поднял глаза:
— Ты как, мам?
Она замерла.
— Нормально, — ответила. — Просто день.
Он кивнул. Не стал расспрашивать. Но и не отвернулся.
Ночью, лежа в темноте, она думала: может, где-то в этом огромном холодном городе кто-то тоже вспоминает сегодняшнюю скамейку. И от этого становилось чуть легче. Не счастливо. Не тепло. Но хоть не так одиноко.
Завтра снова будет утро. Автобус. Очередь. Но, может, и еще одна такая встреча…
