КОЛОСКИ.
Лет двадцать пять назад, когда я была молодой и неопытной, участковый врач, несмотря на мои возражения, отправил меня в терапевтическое отделение.
Мне было двадцать три, а моему мужу, Сергею, двадцать шесть. Он работал инженером в КБ, а я заканчивала институт. В браке мы состояли уже два года, но детей пока не заводили — пелёнки и распашонки не входили в наши планы.
Я считала себя идеальной женой, почти без изъянов, а вот в Сергее с каждым днём замечала всё больше недостатков. Меня раздражало, что он слишком много времени уделяет своему мотоциклу, а не мне. Я была уверена, что смогу его изменить. Но оказалось, меняться нужно было мне самой.
После тяжёлой сессии мой организм сдал — разболелся желудок. Меня тошнило, я не могла ни есть, ни пить.
«Дитятко, — сказал мне седовласый врач, поправляя очки в роговой оправе, — здоровье береги смолоду. Не спорь, Оленька, тебе нужно обследоваться и пролечиться. Вот направление, а теперь — умываю руки».
Я, всхлипывая и вытирая слёзы, побрела в стационар.
В палате нас было четверо: две женщины лет пятидесяти, старушка в ситцевом платочке в горошек и я. Бабушку звали Антониной Степановной, а имена остальных я забыла.
Мне не хотелось ни с кем разговаривать. Я злилась на весь мир, особенно на мужа, который, как мне казалось, просто хотел от меня отделаться.
Я лежала, поджав колени, отвернувшись к стене, и мысленно обвиняла всех в своих бедах.
«Забери свои банки — есть не буду!» — кричала я Сергею, когда он приносил пакеты с едой.
«Оленька, ну как же, — умолял он, — доктор сказал, паровая рыба тебе сейчас нужна. Хоть попробуй! И картошечку…»
«Не проси! — злилась я. — Скорми уличным котам, если жалко выкидывать».
Сергей вздыхал и уходил расстроенный, а я бросала ему вслед: «И не приходи больше!»
Но он приходил — до работы, после работы, несмотря на мои капризы. Каждое утро на тумбочке стояла свежая еда, которую он готовил сам. Банки он заворачивал в одеяло, чтобы пища не остыла. А я… я не ценила ни его терпения, ни любви.
Сейчас я понимаю, каково ему было, но тогда до этого мне не было дела.
Лекарства не помогали. Я худела, щёки ввалились, под глазами — тени. После обследований поставили диагноз — хронический гастрит. Казалось бы, не самая страшная болезнь, но для меня она стала испытанием.
Я лежала на кровати, уставшая и злая. Ко мне никто не подходил — от меня веяло негативом. Я знала это, но не могла остановиться.
Как-то вечером две соседки ушли домой, и в палате остались только мы с Антониной Степановной.
«Не спишь, Оленька?» — тихо спросила старушка.
«Не сплю. Живот болит», — буркнула я, отворачиваясь.
«Знаешь, — продолжила она, — я три раза в год ложусь сюда — для профилактики. У меня гастрит, как и у тебя, но я контролирую его дома».
«Вы что, лекцию читаете? — огрызнулась я. — Не тратьте время».
«Ты меня не так поняла, — мягко ответила бабушка. — Ты напомнила мне себя в молодости. Я тоже была колючей».
Я начала прислушиваться и повернулась к ней.
Антонина Степановна сидела на кровати, маленькая, сгорбленная, но от неё исходило тепло. Голубые глаза светились.
Я вдруг вспомнила, что к ней часто заходили люди из других палат — медсёстры, пациенты. Они что-то рассказывали, а она слушала, кивала. Потом говорила пару слов — и люди уходили, иногда плача, но чаще успокоенные.
Некоторые приносили ей подарки — печенье, шоколадки, фруктовое пюре. Она благодарила и обнимала каждого.
«Если хочешь, расскажу тебе историю из моей жизни», — предложила она, улыбаясь губами, но глаза её остались печальными.
Мне стало стыдно за своё поведение.
«Простите, Антонина Степановна… Я слушаю».
«А ты сначала поешь суп», — указала она на банку, завёрнутую в одеяло.
Я взяла ложку, приготовилась скривиться… но суп оказался вкусным!
«Ну что, привереда, понравилось?»
«Да…»
«Теперь понемногу, но часто. Всё наладится, если научишься уважать других — особенно мужа. Он тебя любит. Хватит капризничать».
Она отхлебнула чай, размочила в нём сухарик и начала рассказ.
«Я выросла в большой семье. Папа работал на заводе, мама шила на весь посёлок. После школы я выучилась на учительницу и вернулась домой. Ко мне сватались парни, но я всех отвергала.
— Федька? Конюх? — фыркала я. — У него руки в навозе! Ванька — пьяница, Назар — гуляка, Богдан — пастух, даже читать не умеет! Лучше в девках останусь!
Родители качали головами, но не перечили.
Потом в наш посёлок прислали нового директора школы — красивого, голубоглазого. Он был добрый, умный, дети его обожали. Мы поженились.
Мама уговаривала меня:
— Мила, не показывай характер, будь ласковее.
Но я не слушалась.
Родилась дочка, Виточка. Болела. Умерла в одиннадцать лет. Потом была Валюша — умница, красавица.
А я всё норовила:
— Платье не того цвета! Ткань грубая!
Муж терпел.
В тридцать третьем году начался голод. Мы делили еду на крошечные порции — чтобы хватило.
А за посёлком — пшеничное поле. Охраняемое.
Однажды ночью мы с мужем пошли за колосками. Вдруг — топот! Объездчик!
Мы бросили колосья, спрятались. Чудом нас не заметили.
Дома я обнаружила, что юбка пропала — свалилась, когда убегала.
Я зарыдала. Если найдут — арестуют.
— Тише! — прикрикнул муж. — Утром найду.
Я всю ночь не спала, представляя тюрьму, детей-сирот…
А утром он принёс юбку. Спас меня».
Антонина Степановна замолчала, вытерла слёзы.
«С тех пор я стала относиться к нему иначе.
Но потом… война. Он ушёл добровольцем. Немцы захватили наш посёлок. Я отказалась с ними сотрудничать — они сожгли дом. Валюшу…
Она не пережила того,— Они… они её изнасиловали, и она умерла, а я… я потеряла ребёнка, которого носила, — прошептала Антонина Степановна, и мы сидели молча, обнявшись, пока за окном не занялся рассвет.
