Когда тишина шепчет громче криков
У Ольги телефон выпал из пальцев и с глухим всплеском нырнул в кастрюлю с борщом. Она даже не моргнула. Достала, смахнула шумовкой тмин, плавающий на поверхности, и без слов положила мокрый аппарат на подоконник. Ни ругани, ни суеты — будто так и задумано. В углу потрескивал приемник, бубня что-то про ДТП под Тулой. Голос диктора казался призрачным, будто доносился из-за толстого стекла. Ей было всё равно. Вообще всё. Только эти жирные круги на бульоне завораживали — медленно расплывались, сливались, исчезали. Она смотрела, словно загипнотизированная.
Среда. Очередная в череде таких же — безвкусных, выцветших, как старый ситец. Сценарий неизменен: завтрак, плита, радио, тишина. Ни восторга, ни горя. Просто ровно. Как будто жизнь застыла, а пульт потерян.
Муж, Виктор, храпел в спальне, раскинувшись в кровати в застиранной футболке, которую она сто раз просила не надевать на ночь. «Душно же, Витя…» Но он — хоть кол на голове теши. Дышал тяжело, с хрипом. Она уже знала наперед: проснётся, сядет за стол, размешает три ложки варенья в чайник, не подняв глаз. И всё же это была их жизнь. Общая. Общее молчание.
Сын укатил в Канаду и пишет раз в полгода. Дочь — в Питере. Вечно «не может говорить». У неё совещания, дедлайны, родительские собрания. Внуки мелькают в соцсетях: хоккей, программирование, балет. Ольга ставит сердечки под фото, но не пишет. Боится помешать. Боится услышать: «Мам, потом». А потом — снова тишина.
Раньше было иначе. Говорили. Много. В поликлинике, в маршрутке, у подъезда. Даже с тёткой из комиссионки. А теперь — будто мир оглох. Остались только шёпот да редкие уведомления.
Борщ доварился. Она выключила газ, вытерла плиту — не от грязи, а чтобы руки не пустовали. Села у окна. Достала потрёпанную тетрадь в клетку с засаленными уголками. Там — списки, стихи, вырезки из «Работницы» и кривой рисунок самовара, сделанный дрожащей рукой лет пятнадцать назад. Сегодня она открыла чистый лист и вывела:
«Никто не стучится. Никто не спрашивает. Но я ещё тут.»
Потом зачеркнула. Медленно, будто стирала саму себя. Бумага под пальцами шуршала, словно жаловалась.
Ольга сидела и слушала — как скрипят трубы, как хлопает дверь в подъезде, как шаги проходят мимо. Снова не к ней. Всё мимо. Казалось, с годами шаги становятся тише. Будто мир отползает, не прощаясь.
Она зашла в спальню, присела на край кровати, поправила Виктору одеяло. Он не проснулся. Только крякнул. Она тронула его плечо. Не отстранился. Значит, ещё чувствует. Значит, ещё здесь. Значит, она не одна.
Легла рядом. Не спать — просто быть. Рядом. Хоть ненадолго. Хоть в этой тишине на двоих.
Через три дня она всё же набрала дочь. Сначала перекладывала сахарницу, вытирала уже чистый стол, смотрела на телефон, как на предчувствие гриппа. Потом набрала.
— Мам? Что-то не так?
— Нет. Просто… соскучилась по твоему голосу.
— Ой, мам, давай вечером? У нас тут завал…
— Ладно, солнышко. Вечером…
Грудь сжало, но голос не дрогнул. После звонка она сидела, уткнувшись ладонями в глаза. Потом пошла ставить чайник. Будто чай мог помочь.
Но дочь перезвонила. Через четыре часа. Без эмодзи, без прелюдий.
— Мам, ты как?
И Ольга расплакалась. Не от боли. А потому что кто-то спросил. Всего три слова: «Ты как?» В них было всё, чего ей не хватало.
Через неделю в квартире появился котёнок. Притащила внучка.
— Бабуль, это тебе. Он одинокий, а тебе скучно. Будете друг другу скрашивать дни.
Котёнок был рыжий, тощенький, с глазами-блюдцами и вечно удивлённой мордой. Первую ночь просидел за шкафом. А утром уже мурлыкал у её тапочек. Назвали его Васькой. Неважно, девочка или мальчик. Главное — он тут.
Теперь каждое утро Ольга снова разговаривает. Сначала с Васькой — спрашивает, не замёрз ли ночью, показывает, где корм. Потом с Виктором — читает ему про пробки, ворчит на разбросанные портянки, бурчит, как привыкла. Потом — с собой. Вслух. Чтобы не забыть, как звучит её собственный голос.
А телефон? Так и лежит на подоконнике. Теперь без надобности. Потому что настоящие слова — не в мессенджерах. Они — в тёплом боку на коленях. В сопении за спиной. В рыжем комочке, который пришёл и остался. Потому что ты ему нужен.
